Пашка
Отец – в белой майке и трениках с отвислыми коленками – закинул ногу на ногу в кресле напротив телевизора, одной рукой он с чувством скреб пузо под майкой, в другой задумалась о гримасах реинкарнации початая бутылка пива. Мама, одетая в цветастый халат и шлепанцы, гладила белье посреди комнаты. Поевший Пашка, выйдя с кухни, поморщился: не семья, а телепародия на саму себя. Антураж соответствовал: старая мебельная «стенка», люстра с покрытыми паутиной висюльками, продавленные тремя поколениями диван с креслом… Навевавшую тоску композицию завершали обои с пятном от ковра, который пришлось продать. До смерти хотелось чего-то другого, нового, но для рывка в светлое будущее не было денег. Доход семьи откладывался на операцию для бабушки, остальное уходило на помощь уехавшим учиться сестрам.
Пашка хмуро пристроился с книжкой в углу дивана.
Отец оторвался от «пешеходов юродивых», как с чьей-то подачи именовал наших футболистов, хотя болел за них всей душой и, не задумываясь, отдал бы за победу почку. Даже обе.
– Что уважаемый Паландреич заказал Деду Морозу?
Отец часто величал мелкого, но уже разменявшего семнадцатилетие Пашку по имени-отчеству – с напускной серьезностью, где смешались юмор и любовь. Остальные говорили просто Пашка, наполняя либо ласкательным, как мама и бабушка, либо ругательным, либо просто звательным смыслом.
Пашка задавил вздох в зародыше.
– То же, что и в прошлом. – Он заставил себя улыбнуться. – Дед прижимистый оказался, вместо смартфона под елку опять приволок детский подарок от заводоуправления.
– Дрюня, зачем мальчику душу рвешь? – Мама с укором покачала головой. – Вернемся к этому, когда насчет премии прояснится.
Дрюней Андрей Александрович был только для мамы, никому другому такое обращение не прощалось. В ответ отец звал Александрину Андреевну Дриной, вместе получалось чудесно.
– Дрина, наш мальчик уже не мальчик, на новый телефон заработает сам. К тому же не понимаю, чем нынешний плох – столько лет прослужил и еще не меньше прослужит. У нас и таких не было. – Во взгляде мамы скользнуло неодобрение, и отец сменил тон: – Но обещаю, что в подарке мы тоже материально поучаствуем, когда годовую премию выдадут.
Пашка процедил с дивана:
– Будет премия или нет – зависит от меня.
– Что-то не получается? – посочувствовала мама.
– Я не о своей премии. Говорю обо всех.
Такого впечатления на родителей не удавалось произвести даже пятеркой по английскому. Оба застыли, отец приглушил звук телевизора.
– Изволь объясниться, Павел Андреевич.
– По сборке не укладываемся. – Пашка отложил книгу – разговор предстоял долгий. – Я отвечаю за тряску и поливку антенн. На вибростенде положено держать по сорок минут каждую, а дождевание делать по два часа. Антенн много, и успеть к Новому Году не получается.
Вместо десятого класса он решил поработать до совершеннолетия – после армии легче поступить, куда душа пожелает. Пока она не желала никуда, и родители, основательно поспорив, с решением согласились. Мама работала нормировщиком на военном заводе, папа – там же токарем. Большинство рабочих носили черные халаты, и сына Андрей Александрович пристроил учеником в сборочный цех, где носили белые – так сказать, в элиту рабочего класса, как она виделась со стороны. Уже полгода Пашка осваивал специальность слесаря-сборщика. Профессия «слесарь» в названии оказалась фикцией. Сборка, сборка и еще раз сборка. Как на конвейере, но без конвейера. Собранное рабочие сами переносили с участка на участок. Выпускали наземные и корабельные станции слежения. Весь завод, можно сказать, работал на сборочный цех, где детали превращались в готовую продукцию, цех – на бригаду крупноблоковой сборки и сдачи заказчику, а в бригаде в авральные предновогодние дни не имевшему опыта ученику поручили простейшее – таскать антенны на испытания тряской и водой.
Мама всплеснула руками:
– Станции отправятся военным только после праздников…
– Пусть до отправки хоть месяц лежат, – перебил отец, – продукция должна быть опломбирована датой уходящего года, иначе…
Он со вздохом умолк. Годовая премия заводчан зависит от выполнения плана, а он срывался по вине сборщиков. Родители переглянулись, на лицах отразились наступающие тяжелые времена – на премию рассчитывали и в мыслях уже распределили.
– Ничего нельзя сделать? – Надежда в мамином голосе изо всех сил боролась со здравым смыслом.
Пашка признался:
– Вчера подошел Валерка, он занимался антеннами до меня. Сказал, что если по одной поставить на вибростенд и под душ, чтоб со стороны казалось, что работа идет с каждой, а остальные сразу передать на финальные испытания…
Отец трудился в цеху обработки металла, мама – в заводоуправлении, но оба примерно представляли Пашкину работу. Антенна – только название, что антенна, на самом деле это тяжеленная, напоминающая стального ежа конструкция с собственным электронным блоком размером с хороший ящик. Если подлезть и правильно взяться, в одиночку ее можно перенести в помещение с вибростендом, который напоминал стиральную машину, запущенную в режиме сушки. Прикрепленную болтами антенну трясло необходимое время, затем Пашка тащил ее в душевую, где надолго оставлял под струями. После этого квалифицированными слесарями-сборщиками производились проверка на герметичность и подтягивание внутренних соединений, а если вскрывался брак – его устранение. Готовые антенны соединяли с блоками станции, и бригада на грузовике выезжала за город на полигон, где испытывала их, подняв на высокой мачте. Последний штрих по возвращении – упаковка и опломбировка ящиков представителями завода и заказчика.
Завтра – последний рабочий день года, и даже оставшись во вторую смену, в график бригада не укладывалась. Предложение Пашкиного предшественника показалось маме отличным выходом.
– Вот! – обрадовалась она. – Хорошо придумали.
– А войска получат не пойми что?! – взорвался отец, и даже пиво в руке расплескалось.
По убеждениям он был закоренелым коммунистом из тех, что где-то в доме обязательно Сталина на стенку налепят. Мама, словно в противовес, была либералом – в худшем значении этого слова. Отец гордо говорил «Родина», мама, пренебрежительно, – «эта страна». После какой-нибудь теленовости от мамы часто слышалось «Какой ужас, надо валить», с чем Андрей Александрович мгновенно соглашался строчкой из анекдота: «Давно об этом говорю. Кого первым?» Причем – не шутил. Непонятно, как сошлись и десятилетиями уживались столь разные люди. Мама могла полюбить отца за несгибаемость и самоотверженность, он ее – за отстаивание интересов семьи любой ценой и… наверное, было за что еще, некогда мама блистала красотой и отбоя не имела от ухажеров. Или убеждения разделились с годами, или изначально друг в друге видели больше хороших людей, чем идейных противников, но семья счастливо существовала и вырастила троих детей. И вот обоим родителям наступили на больную мозоль.
– Плевать мне на военных, – завелась мама, тоже переходя на повышенные тона. – Только деньги у народа отнимают.
– А если завтра война? – У отца задергался глаз.
– Господи, с кем?
– Дрина, война уже идет! Идеологическая!
– Идеологическая, напомню, коммунистами давно и успешно проиграна.
– Это нам так в девяностые объяснили, а весь мир считает, что проиграла Россия, а не коммунисты. Позволь встречно напомнить, что Запад воевал не с коммунизмом. Посмотри, как они носятся с выгодным в торговле коммунистическим Китаем. Коммунизм был поводом. Дело в том, что в отличие от китайцев мы тоже европейцы, но наша правда убьет их правду, за то и вечная война не на жизнь, а на смерть – война за правду!
Оба на миг замерли, как боксеры после разведки боем, готовя убийственные доводы и не менее фатальные контрдоводы.
Пашка не встревал в перепалку, опыт говорил, что это бесполезно.
– Как вбить в твою тупую башку: не будет никакой войны! – начала мама новый раунд. – Ядерной не допустят, потому что в ней не будет победителей, а глобальная обычная никому не нужна – умирать и посылать на смерть своих детей не захочет никто.
– Вот оно, воспетое Голливудом «Спасай задницу! Не будь героем! Пусть унизишься, зато жив останешься!»
– Да никому не потребуется твое геройство, если не смотреть друг на друга, как на врага!
– А зачем тогда множатся вокруг России базы наших «друзей»? Разве друзья так поступают?
– Потому что объединяться нужно, а не разъединяться, об этом нам твердит весь мир!
Отец улыбнулся и снизил накал речи:
– Как бы ни уверяли в миролюбии, но когда видишь… да что там, когда просто чувствуешь направленный на себя ствол в руках того, кто легко нажмет на спусковой крючок, просыпается инстинкт самосохранения. На подсознательном уровне. Он-то и заставляет объединяться против таких друзей. Поэтому я нисколько не против объединения.
– Объединиться нужно не «против», а «за», тогда не нужно делить людей на наших и не наших. Неужели не понимаешь? Загляни в будущее – оно за глобализмом, другого быть не может, это закон развития общества.
– Ага, из-за бугра только и слышно: глобализм – светлое будущее человечества, – едко произнес отец. – Жаль только жить в эту пору прекрасную уж не придется ни мне, ни тебе. Потому что под глобализацией спрятала хитрую мордочку американизация. Как сказал Сталин, «Всегда думал, что демократия – власть народа, но товарищ Рузвельт доходчиво объяснил, что демократия – власть американского народа».
– Это ему приписывают.
– Откуда тебе знать, если не читаешь ничего, с чем не согласна? И, кстати, чем коммунизм хуже твоего глобализма, если то и другое предполагает объединить людей всей планеты ради всеобщего равенства и счастья? Или у глобализма все же другие цели?
– Это у коммунизма другие цели!
– Какие же другие, любопытно послушать?
– Историю учи, неуч!
– Кто бы говорил!
Пока оба выбирали доводы посокрушительней, Пашка вставил в долгожданную паузу:
– Валерка сказал: если из-за меня план не выполнят, мне, конечно, никто слова не скажет, ведь я как бы прав… Но у всех семьи, дети, кредиты…
– А как потом жить будешь, – задумчиво произнес отец, отставив пиво на пол, – если пойдешь на поводу, и по твоей вине чужую ракету пропустят, или своя не туда полетит?
– Хорошо жить будет! – вступилась мама, выключив утюг, чтоб не отвлекал. – Преступному режиму армия нужна для удержания и усиления власти, больше ни для чего, и чем слабее армия, тем меньше жить режиму.
– Для тебя и твоих друзей любая власть в России преступна, – объявил отец. – И вспомни Элизабет Руссе, хочешь, чтобы с нашим сыном обошлись так же?
Родители у Пашки были начитанными, полки мебельной «стенки» всю жизнь заполняли штабеля книг, а не посуда, но здесь не поняла даже мама:
– Кого вспомнить?
– Пышку.
Пашка не понял, о какой пышке, Пышке или «Пышке» говорят, а лезть с вопросами не стал. Просто не смог, родители вновь завелись на всю катушку.
– С ума сойти! – отреагировала мама. – Когда в магазин идет, несколько продуктов запомнить не может, а девицу легкого поведения… – Заметив заинтересованный взгляд Пашки, она вернулась в тему. – В принципе, хороший пример, только неправильный. Все будет наоборот. Нашему сыну еще работать в этом коллективе, и если он всех подставит…
– А подставить Родину, – перебил отец, – по-твоему, лучше?!
– А смотреть в глаза людей, которые по его милости без денег останутся? – Выйдя из-за гладильной доски, мама встала перед отцом, сурово наставив руки на бока. – Недополученные деньги – это неосуществленные мечты, недолеченные болезни, недокормленные дети… Подумай, что будут говорить о нашем сыне! Ему еще жить и жить в этой стране!
Отец тоже поднялся – не любил, когда с ним разговаривают свысока во всех смыслах.
– Скажут, что молодец, что так должен поступать каждый. Будут гордиться им. И покажи тех, кто говорит по-другому, мы с ребятами с ними по-своему потолкуем.
– Вот вся твоя сущность: любому оппоненту – в морду кулаком или в спину ракетой, лишь бы по-твоему стало!
– При чем здесь ракеты? Не на того валишь. И, кстати, я мирные города атомными бомбами не взрывал. И друзей, которые так поступают, иметь не хочу.
– Потому у тебя не будет много друзей!
– И не надо! Единственные друзья России – армия и флот, как сказал…
– Спокойной ночи, – громко выдал Пашка поверх ругани.
Он встал и направился в спальню.
Родителей будто выключило, комната погрузилась в звенящую тишину.
– Спокойной… – бездумно начала мама, но беспокойство не отпускало. – А нельзя время стенда и дождевания сократить?
Пашкин обреченный жест объяснил ситуацию раньше слов:
– Тогда на полигон придется возить поштучно, по степени готовности, а на оформление пропуска и осмотр грузовика почти час уходит. Уже думали, не получается.
Отец удовлетворенно сказал:
– И хорошо, что не получается, время испытаний не зря установили. Так что, Паландреич, выбор очевиден: либо премия, либо качество. – Он устало опустился в кресло. – Сынок, тебя подставили. Что ни выбери – тебя проклянут. Почитай «Пышку» Мопассана, увидишь, как с тобой обойдутся, если сделаешь то, что от тебя хотят, и что приказать им совесть не позволяет.
– А если не сделает – обойдутся еще хуже! – стояла мама на своем, но одновременно искала выход: – А зачем возить станции на полигон? Разве на заводе места мало?
– Излучение и помехи, – выдал Пашка фразу, услышанную в цеху. – Испытывать разрешено исключительно за пределами населенных пунктов.
Мама обернулась к отцу:
– А твой Сталин на мелочи вроде излучения даже внимания не обратил бы.
– Он бы за такие слова, Дрина, на тебя обратил.
– Вот-вот, и это тоже, Дрюня, спасибо за аргумент.
– Спокойной ночи, – окончательно сказал Пашка.
Квартира вновь погрузилась в тишину.
– Пашенька, – остановила мама, – тебе завтра делать судьбоносный выбор. Ты слышал мои аргументы, скажи, разве я не права?
– Наверное, права, мама.
В один миг отец будто постарел на сто лет – обмяк, ссутулился, взгляд потускнел.
– То есть, сынок, считаешь, что я не прав?
Пашка помотал головой:
– Ни в коем случае не считаю, папа. Ты тоже прав.
Лица родителей застыли, как у мраморных изваяний.
– Так не бывает! – вырвалось у обоих.
– К сожалению для меня – бывает. – Пашка удрученно развел руками. – Простите, завтра тяжелый день, я пошел спать.
– Какой же выбор ты сделаешь? – не выдержала мама.
– Еще не знаю. Не люблю крайностей. До утра времени много, подумаю.
Когда дверь за ним закрывалась, вслед дружно раздалось:
– Сынок, никого не слушай, поступай, как подсказывает совесть!