Пробуждение, миниатюра
Доброе утро, Солнышко, вставай. Мир ждет твоего появления, замерев в нетерпении – ему так долго было плохо без тебя. А мне, твоему мужу, особенно. Потому что мир без тебя – дом без жильцов. Корабль без экипажа. Альпинист без страховки. Пока ты нежишься в полудреме, а возродившаяся Вселенная наполняется желанием петь, я поделюсь очередным потоком сознания, что носился в туманной поутру голове, пока твои ресницы не улыбнулись рассвету.
«Последнее танго в Париже» Бертолуччи делал в тридцать два года, а «Мечтателей» – в шестьдесят три. Первый фильм опустошающе трагичен и безысходен, от него веет отчаянием. Второй, столь же шокирующий и провокационный, пронизан неявной, но однозначной надеждой. Несмотря ни на что. Пусть и грешит излишней орнаментальностью, в отличие от минималистского первого. Возраст, видимо, сказался. Точнее, опыт. Автор хочет верить в лучшее – но людей теперь знает больше, чем раньше… Но раньше-то, если вспомнить, вообще в грош не ставил! Выходит, когда все было хорошо, ему хотелось кричать от отчаянья, а теперь, когда все лучшее в прошлом – хочется на что-то надеяться?
Вот и у остальных так же. Ага. Но. Видящий вперед – не остальные. Имеющий, что сказать – вне толпы. Он над толпой. Он – в полете. Особенно, если он не только имеющий, но еще и умеющий сказать. Сверху всегда видно лучше. Имеющий-умеющий сказать склеивает разрозненную реальность в нечто неожиданное, но логичное. Шокировать нелогичностью – это низ лестницы, а перевернуть мировоззрение, показав изнанку истины, – облака, в которые она уходит.
И все же – в отношении изменений – почему?!
Нет, сам маэстро, на мой взгляд, не изменился. Перемены во взглядах – технические. Кинорежиссер остался тем же гениальным жизнелюбивым хулиганом, что с удовольствием играет в мизантропию. Да, всего лишь играет, иначе не смог бы неоднократно создать нечто столь пронзительное и поразительное. К чему веду? Возраст в творчестве – ни при чем. Можно многое сказать в двадцать три и прославиться, а можно – после восьмидесяти, и с тем же результатом. Правда, молодых ценят выше. Несмотря на наивно-детскую «усталость» от еще не познанной жизни. Умиляются их отстраненностью, цинизмом и показушной прожженностью в делах сердечных. Еще и учатся на теориях, подкрепленных лишь смертью. Никак не счастьем. Хотя последнее было бы более резонно.
Ни в коем случае не говорю, что, к примеру, Отто Вейнингер или Лермонтов – не гении. Но. Судьба не дала им узнать, что есть полноценная жизнь на самом деле. Их взгляд на отношения – потребительский взгляд ребенка, который требует от мамы всего и сразу. Им не понять, каково это – быть той самой мамой, которая «должна». Взглянуть на мир глазами родителя им не дано – в силу того, что для этого надо сначала стать родителем, взрастить, выпестовать, научить, направить…
Дети всегда знают лучше «как надо». Опять-таки – увы.
Люди в возрасте снисходительны к ярлыкам, которые развешиваются на красках жизни и оттенках взаимоотношений. Чем старше становишься, тем (вопреки логике) больше любишь людей. Наверное, потому что лучше понимаешь. И уже – к тому времени – умеешь прощать, увидев, как прощали тебя. Поняв, что без этого любви не бывает.
А дальше справедливо-естественный вывод: чем сильнее любишь всех людей – тем лучше умеешь любить одного. Того, который рядом. Того, без которого не можешь жить.
Вот об этом я и хотел поговорить с тобой, любимая.
Ты меня понимаешь?